Фрау Зееман за две недели до рождества получила письмо от единственного сына, дорогого Альбрехта. Сын писал скупо, но с чувствами. <Милые мои родители! Обживаюсь на новом месте и привыкаю к своему новому положению. Я ведь теперь командир роты, но часть моя еще полностью не сформирована. От меня требуются все знания, что были вложены в мою голову и еще даже больше. Много занимаюсь самостоятельно, изучаю труды великих немецких полководцев прошлого. Очень скучаю по вас и по сестрам, хотел бы вас всех крепко обнять. Пиво здесь неплохое, но ни в какое сравнение с нашим не идет. Хотелось бы на Рождество получить отпуск, но это вряд ли. Шиллер говорит, что очень много работы и очень много предстоит сделать. С большим бы удовольствием скушал, мама, твои фирменные Weisswurst или коруонблянц <Шаргач>. Здесь можно раздобыть неплохие Blutwurst , однако это все не то: Передавай привет папе и скажи ему, что его сын имеет все шансы стать великим человеком. Мой командир также передает привет всей нашей семье. До скорого!>
- Что-то мало наш Альбрехт написал! - вздохнула фрау Берта, - совсем не сказал, где он живет, в каком городе...
- Значит, нельзя было написать! - сказал Отто, примостившийся у окна на табурете и усердно вощивший дратву для ремонта ботинок, - не обо всем и напишешь. Тем более, он где-то в Судетах.
- Лучше бы он служил в Дрездене. Пусть и простым лейтенантом...
- Мать! Что за вздор ты несешь? У нашего мальчика все условия для прекрасной карьеры! Фюрер увеличивает армию, а это значит, что ей понадобятся, не только солдаты, но и офицеры. Офицеры, Берта!!! Ты понимаешь???
- Тише, девочек разбудишь! - шикнула на него супруга, - пусть поспят еще часок - рано еще. Если ты не забыл, Отто, то мой бедный брат тоже был офицером!
Херр Зееман фыркнул. <Либер брудер> Берты - упрямый парень по имени Михаэль погиб в семнадцатом году под Ипром. Он был одногодком Отто, то есть, сейчас бы ему исполнилось пятьдесят три. Нынче он, ясное дело, дожидался бы внуков и разводил породистых собак. К этому у него всегда была тяга.
- Берта, - произнес Отто, пыхнув трубкой, - Михаэль был фельдфебелем. Это, конечно, высокий чин, но до офицера ему, как мне до штурмбанфюрера. Если бы он был хотя бы капитаном, то возможно, что был бы жив и теперь.
- Все равно! - упрямо сказала супруга, - а если бы он вообще не пошел на войну, то:
- Хватит! - Отто пришил оторванный хлястик ботинка к голенищу и отрезал специальным ножом нитку, - вот и готово! Мика будет довольна - ботиночек, как новый.
Микой звали старшую из двух дочерей Отто и Берты. Ей было восемнадцать лет, а Микой ее назвала мать в честь погибшего на войне брата. Фрау Берта пробормотала, что не понимает, зачем людям убивать друг друга, и принялась вытаскивать из печи завтрак. Сегодня Отто завтракал отдельно - ему нужно было заступать на дежурство по штаб-квартире, и этим фактом он был весьма недоволен. В воскресенье народу будет мало, значит, сиди одинокий труппфюрер на стуле и глазей через замерзшее окно на улицу, где добрые бюргеры будут гулять от одного трактира до другого.
- Скажи Мике, чтобы сегодня продавала хлеб на два пфеннига дешевле, - отдал он последнее указание, затем вытер рот и принялся одеваться.
Жена спрятала руки под передником и смотрела на него. Отто зашнуровал ботинки, пользуясь специальной скамеечкой, затем смахнул с них пыль тряпочкой и немного натер ваксой. Он не любил гуталина и считал, что для натирания натуральной кожи нужно пользоваться натуральными средствами. А всякие там воско - и парафиновые основы портят хорошую кожу. Вакса, в отличие от гуталина, прилично воняет, поэтому всякий раз после ухода мужа Берта тщательно проветривала прихожую.
- Ну, дорогая, я пошел! - клюнул ее Отто в сухую щеку. Берту обдало запахом дешевого одеколона, что немногим лучше ваксы, - хайль, Гитлер!
- Береги себя! - сказала фрау Зееман, а когда за мужем плотно закрылась дверь, вполголоса добавила:
- В задницу твоего фюрера! Читать далее »»